• Italiano
  • English
  • Français
  • Español
  • Deutsch
  • 日本語
  • Русский

[…] Nel 1854 Rossini confida a un amico: “Ho una specie d’idrofobia: non sento più nessun sapore di cibi: son tre mesi e mezzo che non dormo. Patisco assai, mel creda, patisco assai. Veda come mi son dimagrato. I medici non san trovare rimedio al mio male”. Prova con l’aria campestre dei Bagni di Lucca, con il magnetismo del conte Ginnasi, con gli esorcismi di una sonnambula di nome Lisa che, tenendo in mano i capelli del paziente, dovrebbe emettere una diagnosi. Infine, e coraggiosamente, il rimedio lo trova la seconda moglie Olympe Pélissier: il 26 aprile 1855, insieme ai camerieri Ninetta e Tonino, i coniugi lasciano Firenze e, a brevi tappe, giungono a Parigi, dove Rossini vivrà altri tredici anni di una vita certamente serena, al centro di una ammirazione che non conosce confini. Ora vuole guarire: si mette a fare ginnastica – con misura, naturalmente – passa le acque a Kissingen, a Baden-Baden, a Trouville. Infine, nel 1857, affitta a Parigi un appartamento di dodici stanze all’angolo fra la rue de la Chaussée d’Antin e il boulevard des Italiens, e uno dei primi atti che compie è dedicare a Olympe una raccolta di sei composizioni per canto e pianoforte precedute da un preludio, che intitola Musique anodine: il testo utilizzato è sempre il medesimo, Mi lagnerò tacendo, ogni volta nuovo, con altre soluzioni e altri significati. Il segnale di precarietà si è trasformato nel simbolo di una rinnovata energia che, a contatto con la parola poetica, si lancia in nuove spericolate avventure, tenta strade che ancora non sembravano possibili, riprende a vivere.

Lui riprende a vivere. Nel grande salone d’angolo al primo piano della Chaussée d’Antin, illuminato da sei finestre, dove si trova anche un pianoforte a coda Pleyel, cominciano a svolgersi le serate musicali del sabato, i samedis musicaux, più raramente il venerdì. Durante le esecuzioni, gli ospiti stavano nel salone insieme a Olympe, mentre Rossini rimaneva nella stanza accanto dove aveva pranzato insieme ad alcuni più intimi amici, e da lì ascoltava, senza farsi vedere, e forse senza neppure vedere cosa precisamente accadesse nel salone. Era una cautela, perché la musica – soprattutto la sua musica – poteva ancora giocare brutti scherzi alla sua vibratile sensibilità, che forse è meglio chiamare ipertensione, e nello stesso tempo era una buona scusa per stare alla larga dai fumi della celebrità. Al termine gli artisti si avvicinavano cautamente per rendere omaggio al maestro, e ricevere i complimenti. Soltanto in qualche rara occasione, quando voleva accompagnare personalmente un cantante al pianoforte, Rossini entrava nel salone.[…]

Tratto da “Rossini. Peu de science, un peu de cœur: tout est là” di Eduardo Rescigno (Introduzione storica al CD)

[…] In 1854, Rossini confessed to a friend, “I’ve a type of hydrophobia. I can no longer taste the flavour of food. I haven’t been able to sleep well for three and a half months. I’m suffering very much, believe me, very much. You should see how much weight I’ve lost. Doctors don’t know how to cure my illness”. He tried the country air of Bagni di Lucca, magnetism therapy with Count Ginnasi, and exorcism rites performed by a sleepwalker named Lisa who, grasping the hair of her patient, would pronounce a diagnosis. Finally, his second wife, Olympe Pèlissier, courageously found a remedy. On 26th April 1855, together with servants Ninetta and Tonino, the couple left Florence and, after a trip with several stopovers, arrived in Paris, where Rossini would live thirteen more years in serenity and at the centre of boundless admiration. Now he wanted to get better: he started exercising – with moderation, naturally – and he went to the spas for water therapy in Kissingen, Baden-Baden and Trouville. In 1857, he rented a twelve-room apartment in Paris on the corner of Rue de la Chaussèe d’Antin and Boulevard des Italiens. One of his first gestures was to dedicate to Olympe a collection of six compositions for voice and piano preceded by a prelude, which he called Musique anodine [soothing music]: the lyrics were always the same – Mi lagnerò tacendo – but the pieces were different, with diverse solutions and meanings. The sign of instability had transformed into a symbol of renewed energy that, in contact with the poetic word, set off on new madcap adventures, followed seemingly impossible paths, and began living again.

Rossini began enjoying life again. In the large corner reception room on the first floor with a Pleyel grand piano and with six large windows overlooking Rue de la Chaussée, Rossini began hosting hissamedis musicaux [musical Saturdays]. Soirées were occasionally held on Friday evening as well. During these performances, guests sat in the reception room with Olympe, while Rossini remained in an adjacent room where he dined with his closest friends. He listened to the music from that room and never showed his face: perhaps he did not even want to see what was going on in the reception room. It was a precaution, because music - especially his music - could still play a dirty trick on his high-strung sensibility, which would be better to call hyper-anxiety. At the same time, it was a good excuse to avoid the aura of celebrity. Afterwards, the artists cautiously approached the maestro to pay homage and to receive his compliments. Only on a few rare occasions, when he wanted to personally accompany a singer at the piano, did Rossini enter the reception room. […]

From “Rossini. A little science, a pinch of heart: that’s all” by Eduardo Rescigno (CD historical introduction) • Translation: Daria Kissel for Language Consulting Congressi-Milan

[…] En 1854, Rossini a confié à un ami qu’il avait une « sorte d’hydrophobie ». « Je ne sens plus aucune saveur de la nourriture et depuis trois mois et demi je ne dors plus. Je souffre passablement, crois-moi, je souffre passablement. Regarde comme je suis devenu maigre. Les médecins ne trouvent aucun remède à mon mal. » Rossini a cherché à se soigner avec l’air champêtre des bains de Lucques, avec le magnétisme du docteur Ginnasi, avec les exorcismes d’une somnambule du nom de Lisa, laquelle a tenté de poser un diagnostic en tenant dans la main les cheveux du patient. Le remède a finalement été courageusement trouvé par la deuxième femme de Rossini, Olympe Pélissier : le 26 avril 1855, le couple a quitté Florence en compagnie des domestiques Ninetta et Tonino et s’est rendu, au gré de courtes étapes, à Paris, où Rossini vivra les treize prochaines années une vie sereine, au centre d’une admiration sans limites. Il veut maintenant guérir et se met pour cela à faire de la gymnastique – bien sûr avec mesure – et profite de cures thermales à Bad Kissingen, Baden-Baden et Trouville. En 1857, il loue à Paris un appartement de douze pièces au coin de la Chaussée d’Antin et du Boulevard des Italiens et dédie finalement à Olympe un recueil de six compositions pour chant et piano, introduits par un prélude, qu’il intitule Musique anodine. Le texte mis en musique est toujours le même, Mi lagnerò tacendo, mais constamment renouvelé, avec des nouvelles approches musicales et une nouvelle signification. Le symbole de la précarité s’est transformé en un signe d’une énergie renouvelée. Au contact des mots du poète, Rossini ose ici de nouvelles aventures, explore des chemins à la limite du possible, se remet à vivre.

Oui, il recommence à vivre. Dans le grand salon d’angle au premier étage de la Chaussée d’Antin, une pièce éclairée par six fenêtres et dans laquelle se trouve un piano Pleyel, se déroulent désormais les samedis musicaux, qui se tiennent occasionnellement le vendredi aussi. Au cours de ces auditions, les invités se trouvaient au salon en compagnie d’Olympe. Rossini restait par contre dans la pièce voisine – où il avait pris le déjeuner avec quelques-uns de ses plus proches amis – et suivait ce qui se passait au salon sans voir les interprètes, ni se faire voir lui-même. C’était une mesure de précaution car la musique – en particulier sa musique – pouvait jouer de mauvais tours à sa sensibilité à fleur de peau, qu’on pourrait peut-être mieux désigner comme hypertension. En même temps, c’était aussi une bonne excuse pour rester à l’écart des effluves de la gloire. A la fin, les artistes s’approchaient avec précaution pour rendre leurs hommages au Maestro et recevoir des compliments. Rossini n’entrait que rarement au salon, lorsqu’il souhaitait accompagner lui-même un chanteur au piano. […]

Extrait de “Rossini. Peu de science, un peu de cœur: tout est là“ de Eduardo Rescigno (Introduction historique au CD) • Traduction : Michelle Bulloch

[…] En 1854 Rossini le confía a un amigo: «Tengo una especie de hidrofobia, ya no noto el sabor de los alimentos, hace tres meses y medio que no duermo. Sufro mucho, créame, sufro mucho. Mire cuánto he adelgazado. Los médicos no son capaces de encontrar un remedio para mi mal». Lo intenta con el aire del campo de Bagni di Lucca, con el magnetismo del conde Ginnasi, con los exorcismos de una sonámbula llamada Lisa que, cogiendo en sus manos el cabello del paciente, se supone que emite un diagnóstico. Al final, y dando prueba de gran valor, su segunda esposa, Olympe Pélissier, encuentra el remedio. El 26 de abril de 1855, junto a los criados Ninetta y Tonino, el matrimonio deja Florencia y, en breves etapas, llega a París, donde Rossini vivirá trece años más de una vida sin duda serena, siendo el centro de una admiración que no conoce fronteras. Ahora desea curarse: se pone a hacer gimnasia –con moderación, naturalmente– tomas las aguas en Kissingen, Baden-Baden y Trouville. Por último, en 1857, alquila un piso en París de doce habitaciones en la esquina de la Avenida d’Antin y el Bulevar des Italiens. Una de las primeras cosas que hace es dedicar a Olympe una recopilación de seis composiciones para canto y piano, acompañadas de un preludio que titula Musique anodine. El texto utilizado es siempre el mismo,Mi lagnerò tacendo, variándolo cada vez con distintas soluciones y significados. La señal de precariedad se ha transformado en el símbolo de una energía renovada que, en contacto con la palabra poética, se lanza a nuevas y arriesgadas aventuras, intentando vías que aún no parecían posibles: vuelve a vivir.

Rossini vuelve a vivir. En el gran salón del primer piso de la esquina de la Avenida d’Antin, iluminado por seis ventanas, donde hay un piano de cola Pleyel, comienzan a desarrollarse las veladas musicales de los sábados, los samedis musicaux, aunque también, más raramente, los viernes. Durante las interpretaciones, los invitados estaban en el salón con Olympe, mientras que Rossini permanecía en la habitación de al lado, donde había comido junto a algunos amigos íntimos y desde la que escuchaba, sin dejarse ver y quizá sin ver siquiera lo que acontecía exactamente en el salón. Era una precaución, porque la música –sobre todo su música– podía jugar todavía malas pasadas a su vibrante sensibilidad, que quizá sería mejor llamar hipertensión, al tiempo que se trataba de una buena excusa para mantenerse alejado de las ínfulas de la celebridad. Al término, los artistas se acercaban con cautela para rendir homenaje al maestro y recibir sus cumplidos. Solamente en contadas ocasiones, cuando deseaba acompañar personalmente a un cantante al piano, Rossini entraba en el salón. […]

Extracto de “Rossini peu de science, un peu de cœur: tout est là » de Eduardo Rescigno (Introducción histórica a la cd) • Traducción de Maria Dolores Garcia Sanchez

[…] Im Jahr 1854 vertraute Rossini einem Freund an: „Ich habe eine Art ‚Hydrophobie’: ich schmecke nichts mehr und seit dreieinhalb Monaten schlafe ich nicht. Ich leide ziemlich, glaub’ es mir, ich leide ziemlich. Schau, wie abgemagert ich bin. Die Ärzte finden kein Heilmittel gegen mein Leiden.” Rossini versuchte es mit der Landluft der Bagni di Lucca, mit dem Magnetismus des Doktor Ginnasi, mit den Exorzismen einer Schlafwandlerin namens Lisa, die anhand der Haare des Patienten eine Diagnose zu stellen versuchte. Das Heilmittel fand schließlich mutig die zweite Gattin Rossinis, Olympe Pélissier: Am 26. April 1855 verließ das Ehepaar gemeinsam mit den Dienern Ninetta und Tonino Florenz und begab sich in kurzen Etappen nach Paris, wo Rossini weitere 13 Jahre leben sollte; ein gewiss heiteres Leben, im Zentrum einer Bewunderung, die keine Grenzen kannte. Jetzt wollte er gesund werden: Er begann, Gymnastikübungen zu machen – mit Maß natürlich – fuhr zur Kur nach Bad Kissingen, Baden-Baden und Trouville. 1857 mietete er in Paris ein Zwölf-Zimmer-Appartement an der Ecke Chaussée d’Antin/Boulevard des Italiens und widmete schließlich Olympe eine Zusammenstellung von sechs Kompositionen für Gesang und Klavier, eingeleitet von einem Preludio, die er Musique anodine, nebensÄchliche Musik nannte. Der hierzu verwendete Text war noch immer jenes selbe, Mi lagnerò tacendo, immer wieder neu, mit neuen musikalischen Lösungen und neuer Bedeutung vertont. Das Symbol der Armseligkeit hat sich in das Zeichen einer erneuerten Energie verwandelt: Im Kontakt mit dem Dichterwort wagt sich Rossini furchtlos an neue Abenteuer heran, testet noch kaum möglich erscheinende Wege, beginnt wieder zu leben.

Ja, er begann wieder zu leben. Im großen Ecksalon im ersten Obergeschoß an der Chaussée d’Antin, der von sechs Fenstern erhellt wird und in dem auch ein Pleyel-Flügel steht, fanden nun an die musikalischen Samstagssoireen statt, die samedis musicaux, die gelegentlich auch mal auf den Freitag verlegt wurden. WÄhrend der Vorführungen befanden sich die GÄste gemeinsam mit Olympe im Salon. Rossini hingegen blieb im Nebenraum, in dem er mit einigen der engsten Freunde zu Mittag gegessen hatte, und hörte von dort aus zu, ohne sich blicken zu lassen und wohl auch ohne zu sehen, was genau in dem Salon vor sich ging. Es war eine Vorsichtsmaßnahme, weil die Musik - vor allem seine Musik - seiner hochgradigen SensibilitÄt, die man vielleicht besser Bluthochdruck nennen sollte, noch immer übel mitspielen konnte. Zugleich war das aber auch eine gute Entschuldigung, um ein wenig abseits vom Geruch des Ruhmes zu verweilen. Zum Schluss nÄherten sich die Künstler vorsichtig, um dem Maestro die Ehre zu erweisen und ihrerseits Komplimente zu empfangen. Nur bei ganz seltenen Gelegenheiten, wenn er selbst einen SÄnger am Klavier begleiten wollte, kam Rossini in den Salon. […]

Entnommen aus dem „Rossini. Ein bisschen Können, ein bisschen Herz: Das ist alles“ von Eduardo Rescigno (Historische Einführung in die cd) • Übersetzung: Andreas Laska

Rossini(ロッシーニ)

peu de science, un peu de cœur: tout est là
~理論は少なめ、心を少し込めて、それだけのことさ~

「私のプロフィールは、例外なくばかばかしい記載や吐き気を催すような嘘っぱちばかりが並びたてられている」と、70歳のRossini(ロッシーニ)は友人のアンジェロ・カテラーニに書いたそうだ。自分が事の発端であることを悔い改めることもせず、というのも、彼自身、事あるごとに自分が主役となった出来事やエピソードに尾ひれをつけて、面白おかしく話すことを楽しんでいたのだ。ある日、自分の最初の音楽の師匠であるボローニャ出身のジュゼッペ・プリネッティのことをこう記した。「おかしな奴だった。リキュールを作りながら音楽を教えて暮らしていたんだ。ベッドなんて持っていたことも無い。立ったまま寝てたんだから(中略)。夜になるとマントを肩に引っ掛けて酔っ払い、目に付いたポルティコ(柱廊)の角に寄りかかって寝ていたんだよ」こんなことありえるだろうか?彼の言うことを信じて良いのだろうか?しかし逆に言えば分からなくもない。19年間に渡って劇場の世界にどっぷり浸って暮らし、ヨーロッパ中に響き渡る名声を得た彼に関する神話の一つや二つが残っていないはずがあるだろうか?彼という人物に関する神話が出来上がる過程で、時折本人の手が入ったとしても、それは人々を喜ばせる一つの方法、ある意味ジョークだったわけだ。

 “ジョークを楽しむ”ということが、新しいもの、奇抜さ、気の効いた台詞、悪口を渇望する観客たちからの注目の渦中に常に置かれ、劇場における目の回るような任務が強要する様々な現実から逃げないことを意味するのならば、Rossini(ロッシーニ)のように劇場との“ジョーク”を楽しむことができた者は、世界中を見渡してもごく少数しかいない。彼は、驚きで目を見張る観衆の視線を19年間に渡って浴びてきたのだ。実は、彼のキャリアに先立って、1つの面白いエピソードがある。1805年5月19日、ボローニャでコルソ劇場(Teatro del Corso)の杮落としが行なわれた日、フェルディナンド・パエール作曲のオペラ《Camilla カミッラ》に登場するアドルフォ役として、12歳の少年が舞台に現われ、美しいボーイソプラノでこう歌った。

あのまなざしが 私の心に
語りかけるのが聴こえる・・・

ジョアキーノ少年の鮮烈なデビューである。あのまなざし、あの観客たちのまなざしは、1810年11月3日から1829年8月3日まで、別の言い方をすれば《La cambiale di matrimonio 婚約手形》から《Guillaume Tell ギョーム・テル(ウィリアム・テル)》まで、彼に降り注ぐことになる。オペラ40作。そのうち6作がファルサと呼ばれる一幕オペラで、いくつかの作品は過去に書いたものに大きく手を加えたリメイクだとしても、平均して5ヵ月半に1作品を書き上げ、そのいずれも最大限の力が注がれた力作であることはまさに驚異的である。その勢いは、《Tancredi タンクレディ》と《L’Italiana in Algeri アルジェのイタリア女》という大ヒット作を続けて発表した1813年以降、栄華の極みを迎える。1805年、羨望のまなざしで見つめられたアドルフォ少年は、ヨーロッパ中に蔓延したRossinisme(ロッシニズム)のシンボルとなり、大絶賛を浴びることとなった。

・・・偉大なロッシーニ、
神なるロッシーニ、
アムピオンのような ロッシーニ、
アポロンのような ロッシーニ・・・

1823年にフランスの劇作家ウジェーヌ・スクリーブによって書かれたヴォードヴィル《Rossini à Paris パリのロッシーニ》の中で合唱された讃歌で謳われ、モーツァルトやチマローザの旋律を踏みにじって、太鼓やラッパを吹き鳴らしながら観客を挑発する《Signor Tambourossini タンブロッシーニ氏》に彼の名前が利用され、1821年には無名の風刺作家の題材に取り上げられることもあった。この騒々しい世の中の動きに巻き込まれながら、Rossini(ロッシーニ)は果たして、両手に入れて有り余るほどの富と名声がもたらす楽しみを満喫する時間が取れたであろうか?様々な逸話が語っているように、ワイン、女、食などの快楽を?

できたかも知れないし、できなかったかも知れない。確かなのは、1829年の8月、《Guillaume Tell ギョーム・テル(ウィリアム・テル)》を仕上げた後、25年間(1830年‐1855年)に渡るほぼ完全な沈黙を守らせるだけの何かがRossini(ロッシーニ)に起きたということだ。多くの原因が複雑に絡み合っているので、これといった理由を一つだけ挙げることはできない。ただ、身体的及び精神的な衰弱をもたらす躁鬱病を初めとする多種多様な病が彼を襲ったことが大きな原因の一つであることは否めない。さらに、Rossini(ロッシーニ)自身が《Il Viaggio a Reims ランスへの旅》を献呈して即位を祝ったシャルル10世が王位を追われ、玉座にルイ・フィリップが上るきっかけとなった1830年のフランス7月革命を経て、彼を取り囲む世界が様変わりしていった事、パリでの成功を後押ししたベッリーニとドニゼッティという二人の輝かしいオペラ作曲家が誕生し、キャリアを終えていったこと、ピオ9世がローマ教皇に任命され、多くの希望が水の泡となって消えていったこと、中でも彼を恐怖のどん底に追いやったのは1848年革命であり、1852年にはナポレオン3世がフランス皇帝の座に即位・・・、若きヴェルディの誉れが風の噂で耳に入り始める中、“老いた”Rossini(ロッシーニ)は、これらの苦境の中で何を言うことができたであろうか。

何かしらの主張はあったであろう。すでに名声は過去のものとなり、心もとない自身の存在価値を求めるにふさわしい居場所を見つけることもほとんどできなくなってしまったこの25年の間にも、いくつかの音楽を書いている。大変苦労して書き上げた《Stabat Mater スターバト・マーテル》、ピオ9世に捧げる讃歌2曲、宗教合唱作品3曲、ダンテの神曲に登場する《Francesca da Rimini フランチェスカ・ダ・リミニ》の詩篇を題材に取り上げた大変興味深い試作、小品数曲など。この“小品”の中には、ウィーン皇帝時代の宮廷詩人とベッリーニの《I Puritani 清教徒》の台本作家であり、イタリアオペラのアルファ(初め)とオメガ(終わり)とも言えるピエトロ・メタスタージオとカルロ・ペーポリのテキストに曲を付けた8曲のアリアと4曲のデュエットをまとめた曲集が含まれる。これらの曲は、パリの出版社トルーペナが小さな作品を集めて印刷に送り出し、《Soirées musicales 音楽の夜会》と題して出版した1835年の佳き日に初演を迎えた。Rossini(ロッシーニ)自身はそのことを知らなかった。知る由も無かった。しかし、これが彼の進む道だったのだ。劇場からサロンへ、舞台からブードワール(女性の私室)へ。落ち目の作曲家?いやいや、彼には理由無くRossini(ロッシーニ)という名前が付いていたわけではない。手段の無い状況でも、形式を小型化してでも、その仕組みの本質の中から宝を見つけ出し、新しい道を切り拓き、“老いたRossini(ロッシーニ)”の沈黙は創作活動の熱意の賜物であったのだと知らしめることができるのだから。しばらくの間、シャッターが半分閉まっていたとしても。

  この曲集の中で、Rossini(ロッシーニ)は初めてメタスタージオのテキストに曲を付けた。

何も言わずに嘆こう
この辛い運命を
けれども愛しい人よ、私があなたを想っていないなど
夢にも思わないで欲しい

もしかすると何かのサインだったのかも知れない。先行きの分からない不安定な日々の生活の中、生きていくためにはそれなりの心配りが必要であり、その苦しさを哀歌に込め、沈黙の中に(というよりむしろ、韻、均衡、慎み、そして当然、熱意と再生への努力を続ける中で)、彼らの意思表明を見出すことができたのかも知れない。

降伏の日が近付き、諦めにも似た行為とも受け取れる。1854年、彼は一人の友人にこう明かしている。「私は一種の恐水病を患っている。もう食べ物の味は分からなくなっているし、眠れなくなって3ヵ月半になる。すごく苦しいんだ。信じてくれ。本当に苦しい。私がどんなに痩せ細ったか見てくれ。医者は、この病にふさわしい治療法を見つけられないんだ」バーニ・ディ・ルッカ(イタリア)へ田舎の空気を吸いに行ったり、ジンナージ伯爵の磁器治療を試したり、患者の髪の毛を手に持つことで鑑定できるというリーザという名の夢遊病者から悪魔祓いを受けたり、様々な方法を試した。最終的には、二番目の妻であるオリンプ・ペリシェの努力の甲斐あって治療法が見つかり、1855年4月26日、使用人のニネッタとトニーノとともに夫婦はフィレンツェを後にし、短い旅程を経て、パリにたどり着く。ここで彼は、惜しみない称賛を一身に浴びながら、文字通り心穏やかな日々を13年間に渡って送ることになる。回復への意欲も湧き、運動をし(当然適度に)、キッシンゲンやバーデン=バーデン、トゥルーヴィルへ温泉治療に出かけた。そして1857年には、ショセ=ダンタン通りとイタリアン大通りの角にある12部屋のアパートを借り、そこで最初に行なわれたのは、妻オリンプに、前奏曲で幕開けする歌とピアノのための6つの作品を捧げることだった。この作品群は《Musique anodine 慰めの音楽》と題され、歌詞に使用されたのはすべて同じ「Mi lagnerò tacendo 何も言わずに嘆こう」であったが、1曲1曲が新しく、異なる終止形と異なる意味合いを持っていた。不安定な生活への嘆きは、生まれ変わったエネルギーのシンボルに変わり、詩的な言葉と触れ合うことで、再び無謀な冒険に繰り出し、可能に思えなかった新しい道を切り拓き、生きることを再開したのだ。

そう、彼は生きることを再開した。6つの窓から入る陽光で照らされたショセ=ダンタン通りの2階にある角の大きなサロンには、プレイエルのグランドピアノが置かれ、毎週土曜日(時折金曜日)に、“samedis musicaux”と呼ばれる音楽の夕べが催されるようになった。演奏中、来客たちはオリンプとともにサロンで過ごし、一方のRossini(ロッシーニ)は、ごく親しい友人たちとの食事を楽しんだ隣室から、姿を見せることなく、恐らくサロンで起こっていることにそれほど目をやることもなく鑑賞していた。これは音楽が、特に彼の音楽が、本人の過敏なまでな繊細さ(端的に言えば高血圧症)に悪さをしでかすことになりかねなかったからであり、名声や誉の波にもまれることなく過ごせる都合の良い言い訳でもあった。演奏が終わると、アーティストたちは巨匠に敬意を表して慎ましく歩み寄り、賛辞を受けるのであった。非常に稀ではあったが、彼が個人的に伴奏を弾いてあげたいと思う歌手がいた時には、Rossini(ロッシーニ)もサロンに姿を現した。そんな場合にも過剰にならないよう十分な注意を払い、外出は極力控え、大変規律正しい生活を送っていた。Rossini(ロッシーニ)を好んでいなかった音楽評論家のエドゥアルト・ハンスリックが、「何事も真面目に受け取らない静穏な巨匠だが、唯一の例外は自身の健康管理である。極端なまでに健康に留意し、死に対して強い嫌悪感を抱いている。来客が昼寝の邪魔をしたり、身体のケアに関する重要な事柄を踏みにじった日にはただではおかないさ!最近では、そんな間違いを犯した一人に、出て行け!名声など煩わしい!と怒鳴り散らしたんだから。」と証明している。

1860年から始めた夜会であるが、夏になると、Rossini(ロッシーニ)が建てさせたパッシーの屋敷には、当時パリで名を馳せていた著名人の数々が招待され、その中でもごく親しい友人たちは、コンサートに先立つ晩餐の席に着く名誉を認められていた。コンサートはRossini(ロッシーニ)が細心の注意を払って準備し、多くの場合屋敷の主の作品が演奏された。一般的なタイトル《Album italiano イタリア曲集》、《Album français フランス曲集》、罪のない皮肉を効かせた《Quelques riens pour album 曲集のための些細な作品》、またはミステリアスな《Morceaux réservés 秘めたる小品》などのタイトルが付いた全14冊の曲集にまとめられた作品の中から、適当な小品がこだわりを持って選ばれた。これらの作品は、いずれも愛着を持って集められ、《Péchés de vieillesse 老いのあやまち》という総合的なタイトルでまとめられている。例の土曜日の夜会“samedis”では、主にこれらの曲集の中から選んだ作品と、時折別の作曲家の作品も取り上げながら、期間限定で滞在している音楽家によって演奏され、中でもピアニストのルイ・ディエメは頻繁に出演している。出演者の中でもよく名を知られているのは、ワーグナーのフランス語版《Tannhäuser タンホイザー》の初演におけるエリザベスやヴェルディ作曲《Don Carlos ドン・カルロス》の初演でエリザベッタを歌ったソプラノのマリー・サス、グノーの《Faust ファウスト》の初演でマルグリートを歌ったキャロリン・ミオラン・カルヴァーロ、ヴェルディの《La Traviata 椿姫》を得意としていたクリスティーナ・ニルソン、他にもジュリア・グリージ、エルミーニア・フレッツォリーニ、アデライデ・ボルギ・マーモ、マリエッタ・アルボーニ、アデリーナ・パッティなどが名を連ねる。作曲家では、ジャコモ・マイヤベーア、フェリシアン・ダヴィッド、ジュゼッペ・ヴェルディ、フランツ・リスト、パブロ・デ・サラサーテリヒャルト・ワーグナー。さらには、アレクサンドル・デュマ父子、ハインリヒ・ハイネらの作家、ギュスターヴ・ドレやユージン・デラクロワといった画家、ジョルジュ・ハウスマン、ピエール=アントワーヌ・ベリエ、アシル・フールドらの政治家や、銀行家のジェームス・ド・ロスチャイルド男爵も通っていた。コンサートのプログラムは、ほぼ毎回“Le Ménestrel 吟遊詩人”という名の新聞紙上で発表され、時には批評も掲載された。

そうこうしているうちに、彼が“老年の致命的な過ち”と語る《Petite Messe solennelle 小荘厳ミサ曲》を手がける時期が近付いてきた。“petite=小さな”と付くのは、家の中で演奏できる小品であることを表わし、一方で相反する“solennelle=荘厳な”という表現により、重要なイベントのために書かれたことを意味する。それはつまり自らの別れ、これで終止符を打つという気持ちがこもっていたのかも知れない。残るは“心ある神様”に語りかけ、天国への切符をお願いするのみ。彼の人生での行いを振り返れば、Rossini(ロッシーニ)自身、天国へ行けることに何の疑いも抱いていなかったであろう。“peu de science, un peu de cœur: tout est là 理論は少なめ、心を少し込めて、それだけのことさ”

エドゥアルド・レシンニョ
Eduardo Rescigno
(翻訳:岡山 美幸)

Россини

Немного знания, немного сердца, вот и все, что в ней есть

“Мои биографии (все до единой) полны абсурда и выдумок, одна тошнотворнее другой”, - писал в 60 лет Россини своему другу Анджело Кателани, забыв упомянуть печальный факт: сам он многократно забавлялся, рассказывая смешные истории и искажая так или иначе события, в которых он участвовал сам. Однажды, рисуя портрет своего первого учителя музыки, уроженца Болоньи Джузеппе Принетти, он написал, что тот «был странной личностью. Он занимался производством ликеров, давал уроки музыки и этим зарабатывал себе на жизнь. У него никогда не было кровати: он спал стоя […]. Ночью он закутывался в пальто, прислонялся к стене какого-нибудь портика и так спал». Возможно ли это? Должны ли мы ему верить? Напротив, мы должны попытаться понять его: как было избежать сочинения, прожив восемнадцать лет в мире театра, завоевав беспрецедентную славу во всей Европе? Если иногда он сам сочинял историю своих персонажей, это был способ порадовать публику и просто позабавиться.

Если «позабавиться» означает не избежать всего того, что навязывает головокружительное существование на службе театра, всегда на пике внимания публики, жадной до новинок, странностей, остроумных и ехидных шуток… если оно означает все это, то мало кто еще в этом мире мог играть с театром так, как это делал Россини: человек, который восемнадцать лет подряд заставлял публику распахивать глаза. Его карьере положило начало выступление 19 мая 1805г., день, когда в Болонье открылся Театр дель Корсо: двенадцатилетний мальчишка исполнял своим чистым сопрано партию персонажа Адольфо, ребенка, о котором шел спор, в опере «Камилла» Фердинандо Паэра, и пел:

Чувствую, что эти взгляды
говорят с моим сердцем…

Этот дебют стал символичным для маленького Джоакино: он хотел бы всегда чувствовать их на себе, те взгляды, взгляды публики, которые он чувствовал с 3 ноября 1810 г. по 3 августа 1829 г., т. е. в период, когда шла опера «Брачный вексель» Гийома Телля. Сорок постановок; даже если это правда, что шесть из них представляют собой одноактный фарс, а некоторые являются более или менее полными переделками, впечатляет тот факт, что в среднем он исполнял по одной опере раз в пять с половиной месяцев, учитывая то, сколько хлопот были связано с этим. И как минимум с 1813 г. с «Танкредом» и «Итальянкой в Алжире» он был на пике успеха. Адольфо, ребенок, о котором шел спор в 1805 г., стал эмблемой россинизма, болезни, охватившей Европу, которая возносила к звездам

… le grand Rossini,
le divin Rossini,
Amphion Rossini,
Apollon Rossini…
(…великий Россини,
божественный Россини,
Воздушный Россини,
Аполлон Россини...)

так пел хор Россини в Париже, в водевиле, поставленном на сцене Юджином Скрайбом в 1823 г., или превращал его в «Синьору Тамбуроссини», растаптывая партитуры Моцарта и Чимарозы, представая перед публикой, стучал в барабан или дул в трубу, как свидетельствовал один анонимный карикатурист в 1821г. Посреди всего это увлекательного караван-сарая мог ли Россини отдаться всем тем удовольствиям, которые в изобилии сулили слава и богатство и которые ему гарантировала вся его коллекция анекдотов? Вино, женщины, пиршества... и так далее?

Возможно, да… а, возможно, и нет. Точно установлено, что в августе 1829г., после того, как он оставил за плечами Гийома Телля, с Россини случается то, что вынуждает его замолкнуть на двадцать пять лет (1830-1855гг.), почти полностью. Бесполезно искать тому причину, потому что их было много: конечно, болезни, многочисленные и разнообразные, в частности маниакально-депрессивный психоз, который довел его до физического и психического измождения. Мир, менявшийся вокруг него: революция, произошедшая в июле 1830 г., которая ознаменовала окончание правления Карла X и восхождение на французский трон Луиджи Филиппо, которое он отпраздновал “Путешествием в Реймс»; начало и конец двух блестящих карьер оперных композиторов, Беллини и Донидзетти, развитию которых способствовал успех в Париже. Избрание папы Пия IX, давшее большие надежды; революция 1848 г., которая стала угрозой; Наполеон III, ставший в 1852 г. императором Франции… Что мог сказать «старый» Россини в тех обстоятельствах, когда уже говорили о молодом Верди?

Ему было что сказать, потому что за те двадцать пять лет, когда он не мог найти место, где остановиться и обрести стабильность, он писал музыку. С большим трудом он написал кантату «Стабат Матер», пару гимнов, посвященных папе Пию IX, три религиозных произведения для хора, провел любопытный эксперимент с текстом Данте «Франческа из Римини» и создал несколько маленьких произведений. Среди этих маленьких произведений есть также собрание из 8 коротких ариетт и четырех дуэтов, все они написаны на стихи Пьетро Метастазио и Карло Пеполи (их можно назвать альфой и омегой итальянской оперы), придворного поэта Венской империи, автора либретто оперы «Пуритан» Беллини, которая ставилась как раз в те дни в 1835г., когда издатель Трупена в Париже отдает в печать маленькие произведения и дает им символичное название «Музыкальные вечера». Россини еще не знает об этом, он не может этого знать, но это определяет его путь как композитора: из театра в салон, со сцены в будуар. Разрубленный композитор? Россини не звали просто так: в бедности средств, в миниатюризации форм, в массе органических элементов можно обнаружить сокровища, найти новые пути, можно открыть, что молчание «старого Россини» было продуманным планом, даже если жалюзи были временно опущены.

Впервые Россини включает в это собрание интонацию текста Метастазио:

Пожалуюсь, молча,
О моей горькой судьбе;
но я не разлюблю тебя, милая,
не жди от меня этого.
(Mi lagnerт tacendo
della mia sorte amara;
ma ch’io non t’ami, o cara,
non lo sperar da me.)

Может быть, это знак, и жалоба прикрывает сложное, нестабильное жизненное положение, в котором необходимо быть осторожным во взглядах, принимаемых чтобы выжить, в тишине – т. е. в умеренности, в равновесии, в сдержанности, но и в труде, в попытке переродиться — которые в нем могут найти свое лучшее выражение.

Это и поступок, освобождающий от обязательств, который он собирается совершить. В 1854г. Он признался другу: “У меня вид водобоязни: я больше не чувствую вкуса пищи: я не сплю уже три с половиной месяца. Я так страдаю, поверьте мне, так страдаю. Посмотрите, как я похудел. Доктора не могут найти лекарство от моей хвори”. Он лечился деревенским воздухом бань в Лукке, магнетизмом графа Джиннази, заклятьями изгнания дьявола сомнаблулы Лизы, которая держа в руках волосы пациента должна была поставить диагноз. Наконец лекарство отважно находит его вторая жена Олимпия Пелиссье: 26 апреля вместе 1855г. вместе со слугами Нинеттой и Тонино супруги уезжают из Флоренции и скоро приезжают в Париж, где Россини проживет безмятежно еще тринадцать лет, наслаждаясь восхищением, не знающим границ. Теперь он хочет выздороветь: он начал делать гимнастику — конечно, умеренно, ездит на воды в Бад Киссинген, Баден-Баден, Трувиль. Наконец в 1857, он снимает двенадцатикомнатную квартиру в Париже между улицей Шоссе д'Антен и бульваром Итальянцев, это одно из первых его действий на пути посвящения Олимпии собрания песен и партий для пианино с прелюдией, которые он назвали «Несерьезная музыка» (Musique anodine): он использовал тот же самый текст, «Пожалуюсь, молча» (Mi lagnerт tacendo), каждый раз по-новому, по-разному обыгрывая его и придавая ему другое значение. Символ непрочности стал символом обновленной энергии, которая, вступая в контакт с поэтическим словом, бесстрашно бросается в новые приключения, пробует пути, которые еще кажутся непроходимыми, вновь начинает жить.

Он вновь начинает жить. В большом угловом салоне на первом этаже на улице Шоссе д'Антен, освещенном шестью окнами, где также стоит пианино фирмы Pleyel, по субботам, реже по пятницам начинают проводиться музыкальные вечера. Во время исполнения гости находились в салоне вместе с Олимпией, а Россини оставался в соседней комнате, где обедал с самыми близкими друзьями, и оттуда он слушал, не показываясь и, возможно, даже не видя, что происходило в салоне. Это была предосторожность, потому что музыка — особенно его музыка — могла еще сыграть с ним злую шутку из-за его чувствительности к вибрации, которую лучше было бы назвать сверхнапряженностью, которая в то же время служила хорошим поводом для того, чтобы держаться вдали от известности. По окончании вечера музыканты осторожно подходили к нему, чтобы почтить маэстро и получить похвалу. Россини входил в салон лишь в тех редких случаях, когда он хотел лично аккомпанировать на пианино какому-нибудь исполнителю. Но он всегда был очень внимателен, чтобы не допустить лишнего, редко выходил из дома и в целом вел очень размеренную жизнь. Музыковед Эдуард Ханслик, не любивший Россини, свидетельствовал, что «ангельский маэстро ничего не принимает всерьез, кроме собственного лечения. Он относится к своему здоровью с предельной любовью и питает крайнее отвращение к смерти. Беда тому посетителю, который потревожит его полуденный сон или помешает важной процедуре, направленной на поддержание его здоровья! Уходите, - закричал он недавно на одного из этих бедолаг, - мне надоела моя известность».

На те вечера, которые проводились летом с 1860 г. на вилле в Пасси, которую Россини приказал для него построить, были приглашены известнейшие парижане того времени, самые близкие из которых даже имели привилегию присутствовать на ужине, который организовывался перед концертом. Россини тщательно готовил концерт, который состоял в основном из произведений хозяина дома, тех маленьких вещиц, которые он педантично собирал в четырнадцать альбомов, носивших порой общие названия - «Итальянский альбом», «Французский альбом» – или любезно-ироничные - «Несколько безделиц в альбом» (Quelques riens pour album) – или таившие тайный намек – «Сохранившиеся куски» (Morceaux rйservйs). Все с любовью объединенные в альбом со всеобъемлющим названием «Грехи старости». По субботам эти «Грехи» и реже музыка других авторов исполнялись проходными музыкантами и часто пианистом Луи Дьемер. Среди самых известных можно назвать Мари Сасс, первую исполнительницу роли Элизабет во французской версии «Тангейзера» Вагнера и Элизабет в «Доне Карлосе» Верди; Каролину Миолан-Карвальо, первую Маргариту в «Фаусте» Гуно; Кристину Нильсон, великую исполнительницу «Травиаты» Верди; а также Джулию Гризи, Эрминию Фреццолини, Аделаиду Борги Мамо, Мариетту Альбони, Аделину Патти. Композиторов Джакомо Мейербера, Фелисьена Давида, Джузеппе Верди, Франца Листа, Пабло де Сарасате, Рихарда Вагнера. Писателей Алксандра Дюма, отца и сына, Генриха Гейне, художников Гюстава Доре и Ежена Делакруа; политиков Джорджа Хаусманна, Пьера Антуана Берье, Ашиля Фулда, банкира барона Джеймса де Ротшильда. Программы концертов почти всегда печатались с газете “Le Mйnestrel”, которая так же часто размещала рецензии на них.

Тем временем приближался момент приняться за “последний смертный грех моей старости”, или «Маленькую торжественную мессу» : “маленькую”, потому что, благодаря тому, что это было маленькое произведение, pего можно было исполнить дома; но в то же время “торжественная”, написанная в честь важного события, прощания, в этот раз окончательного. Не оставалось ничего, кроме как обратиться к доброму Богу и попросить у него входной билет в Рай, в возможности получения которого Россини был уверен, учитывая все то, что он успел сделать за свою жизнь: “Немного знания, немного сердца, вот и все, что в ней есть ”.

Эдуардо Решиньо

Перевод выполнен Тумановой Анастасией